alex_brester (alex_brester) wrote,
alex_brester
alex_brester

Немного прозы.

Вот-вот начнется сентябрь. Он уже весь распланирован. Работа-1, Работа-2, задумки о Работе-3, суды, конференции, дела семейные. Уже надо начинать писать что-то для журналов, что-то для будущих монографий, ибо везде сроки. Но пока есть кусочек времени и лета, я позволяю себе отвлечься на некоторую другую "писанину".

Я очень люблю разговривать с людьми. Увлечение генеалогией просто обязывает это делать и по крупицам собирается масса историй - маленьких и громадных по масштабу. Хотя даже самая маленькая история с точки зрения внутреннего мира одного человека может иметь огромное для его сознания значение. Все эти истории могут служить хорошей формой для иллюстрации того содержания, о котором лично мне хочется думать и рассуждать. Чаще всего это внутренние переживания человека, его борьба с самими собой.

Ниже представлен небольшой рассказ, который в отличие от остальных вещей имеет более или менее законченную форму. Правда пока без редактуры. Там есть детальки из разных семейных историй, есть вымышленный элемент, но они соединились едино, когда я задумывался над тем, что могут запоминить мои дети из детства и как на них это повлияет.

P.S. Никто, кстати, сценарии не пишет? Есть два продуманных сюжета, но писать подробно очень некогда...

Родственники
Дядя Степан приехал в пятницу утром. Один и без семьи. Погостить собирался до воскресенья. Он видел племянника только маленьким, а теперь у Сашки уже семья, дети, а сам он уважаемый в районе человек, да еще и член партии. Привело Степана сюда желание увидеть могилу матери. Кроме того, он подумывал переехать в Сибирь, так как в Кировской области, где он остался с семьей после трудовой армии, не было, по его мнению, ни земли, ни условий для нормальной работы. Так что он рассчитывал получить некоторую поддержку со стороны сына своего брата и быть уверенным, что свои люди здесь у него есть. Мысль о переезде он, впрочем, вслух не высказывал.

Мать умерла 9 лет назад. Тогда у него не было ни времени, ни денег приехать на ее похороны. Впрочем, никто из братьев не был на похоронах. Слишком уж далеко было ехать. Даже сестра и единственная дочь, жившая в нескольких километрах, приехать не смогла, так как нормальная дорога – через реку, уже начала таять и была не годна для переправы, а в объезд дороги не было до июня месяца. Вот и получается, что хоронил ее из родных только Сашка – любимый внук, которого она забрала после смерти своего сына и его жены и вырастила. С тех пор условия не позволяли приехать Степану в Сибирь. Он виделся разве что с братом Генрихом, жившим в Соликамске, да переписывался немного с Фридрихом, жившем в Новосибирске. Вот и все его общение с родными.

Могилка находилась на сельском кладбище и мало чем отличалась от остальных. Крест, насыпь, да оградка какая-никакая. Постояв немного, он спросил у Сашки, стоявшего рядом о последних годах жизни матери.
– Да тяжело ей было, конечно. Дядя Фридрих настаивал, чтобы она к нему переехала, он все же на тот момент посерьёзнее был обустроен. И вроде даже разрешили, но чего-то не срослось, а потом уж она совсем слаба стала.
– Ясно… с теткой видишься?
– С тетей Милей? Да она уж с дядь Яшей ближе к Красноярску переехала, вот уж года три как. С тех пор и не видел.

Сашка был не разговорчив, а Степану как раз надо было поговорить побольше, породниться, так сказать. Пока шли с кладбища до дому, было время начать разговор.
– Ну, что, вечером посидим за столом-то? Выпьем, поговорим… Это ж раскидало нас, конечно… Чертова депортация. А то бы мы все за немцев воевать побежали! Да я лучше б на фронте свои бы поля защищал, чем в трудармии гнить. Это я ж чудом там выжил, да более или менее здоров остался.
– Да и не говори, дядь Степан. Выпало на нашу долю… Ладно, хоть отпустили всех в пятьдесят шестом.
– Слушай, а ты же в пятьдесят седьмом уже членом партии стал?
– Было такое.
– Это как это ты умудрился после отмены надзора, да сразу в партию? Нашего брата немца туда до сих пор неохотно берут.
– Нашлись добрые люди, до бригадира меня довели. А там работай, отрабатывай доверие. Так и в партию попал.

Вот они уже были около небольшого дома, где жил Александр с семьей. Лидия – хозяйка дома, как раз накрывала на стол. Детишки (а их было пятеро) занимались кто чем. Девчонки – старшие, двое – в доме чертили что-то в тетрадках, мальчишки крутились возле сарая, включая самого младшего – трехлетнего Пашку. Наконец все собрались за большим столом. Вареная картошечка разошлась по тарелкам, салат из собственных огурцов и помидоров тоже был.

Ужинала семья Александра быстро, почти не разговаривали. Степан наоборот, не торопился. Детишки разбежались, а Степан продолжал медленно кушать, как бы показывая, что чего-то ждет. Намек был понят и Сашка достал из небольшой тумбочки бутыль и стопки.
– Ну, давай, дядь Степан, по стопочке.
– Давай, конечно, чего картошечку зря потреблять – с улыбкой добавил Степан.
Выпили. Закусили.
– Слушай, начал Степан, как в целом-то: работа, оплата – нормально все тут?
– Да не жалуюсь, семья вон какая, никто голодным не ходит. Людей хороших много здесь… А у Вас там тяжеловато?
– Да, нелегко… Как-то все непонятно ни с работой, ни с начальством… Урожай мне там не нравится.

Александр промолчал в ответ и налил по второй.
– Ну, то есть ты не думаешь в будущем уезжать куда-то? – уточнил Степан
– Куда уж. Здесь нормально всего. С такой семьей какие переезды.
– К дядьям не планируешь съездить?
– Разве что к дяде Фридриху, хотел, да.
– А к Петру в Свердловск?
– Далековато, да и не виделись мы с ним с депортации. Чего уж теперь. Так-то переписываемся.
– Генрих в Соликамске еще с новой семьей, я ездил к нему пару лет назад.
– Да, да, я знаю. У него еще и тут дети, я слышал, остались.

Выпили третью.
– Как то ты неохотно о родне отзываешься.
– Да ну, бросьте дядь Степан – с улыбкой сказал Александр. Много времени прошло, всех уж не собрать, так, помнить бы просто, что есть. Да и далеко все. Тетка вроде бы рядом, но тоже далеко – просто так не уедешь.
– Не знаю-не знаю… Все равно как-то холодно ты о всех говоришь… Все-таки братья отца твоего, собрался бы съездил, написал лишний раз.
Степану во что бы то ни стало хотелось почувствовать, что Александр тепло относится к родственникам как минимум только потому, что они родственники. Общения у них никогда не было, и стать другом семьи за три дня он не рассчитывал, вот и пытался нащупать, можно ли рассчитывать на дружбу в силу родства.
– Да уж могилка их матери здесь, скорее им сюда надо приезжать. Мы и рады будем. До Новосибирска, говорю, собираемся. Ты вот приехал. Так что зря ты так, что мол, не роднюсь я.

Зашла Лидия, убрала грязную посуду, положила остатки картошки и салата в одну большую тарелку и вышла вновь во двор.
– Ну, вот я приехал. Рад?
– Родная кровь, как же не рад. Ты дядя Степан какое-то особое родство почувствовать пытаешься? – Александр спросил как бы показывая, что навязчивость Степана он разгадал, и она ему не нравится.
– Да нет, просто думаю, обидно, раскидала нас жизнь. Теперь вот почти как чужие люди, не знаем друг друга толком. Фридрих вот все пытается всех объединить только.
– Ох… Да, помнится Вы все были как раз без Фридриха очень едины…
– Это ты о чем?
– Да так, дядя Степан, детство иногда покоя не дает.
– Что ты имеешь ввиду?
– Ей-Богу, не важно.
– Нет, мне показалось, ты как-то ехидно это сказал, объясни, будь добр!

– Ничего ехидного. Просто когда ты говоришь о родстве, его значимости и тому подобном, я вдруг вспоминаю, как после смерти матери и моих брата с сестрой от тифа баба Катя несла меня четырехлетнего и больного на себе. А потом выхаживала и откармливала. А потом вспоминаю, как пришла к ней делегация из ее сыновей и настойчиво требовала отдать меня в приют. Говорили, что лишний рот, говорили, что ничего со мной не случится. И как бабушка отправляла Вас к чертовой матери помню, защищая меня. И как плакала потом, помню. А вы ведь еще раз приходили. И тебя в первых рядах помню. Фридриха вот не помню, а тебя помню. Можешь обижаться, дядя Степан, но вот тот ребенок, которого бабка вскормила и подняла, и который ее за мать принимал до сих пор сидит во мне и до сих пор помнит, как три здоровых мужика приходили его забирать от него. И как вижу я родных, не чувство теплоты у меня внутри, а тот самый пацан просыпается.

– Хватит, Сашка. Время такое было. Ты не можешь нас судить, ты не жил и не работал там.
Степан проговорил это на эмоциях, а в голове все бурлило. Он от неожиданности темы оторопел и отрезвел моментально, хоть и не был сильно пьян. Того, что начнут всплывать такие эпизоды он не ожидал. Как себя вести он тоже не знал. Не оправдываться или просить прощения же…
– Да людьми-то не мешало оставаться ничего же. Сначала мой отец погиб, потом мать с детишками, потом дед, царство ему небесное. И Вы приходите меня забирать от нее. Такого едока, бл****, что всех Вас объедал просто сутками.
– Да, не ожидал я… Слушай, ну, ладно, было время… Пережили все с тех пор. Что мне – извиниться перед тобой?
– Да я то, что. Как тебе объяснить… Это даже не я, это во мне сидит вот так вот… Ты бы перед ним, тем пацаном семилетним извинился тогда, а так. Я просто объясняю тебе, почему не прыгаю от радости до потолка, когда встречаюсь с семьей. Для меня баба Катя была семьей, а Вы, увы, немного переняли от нее.
– Ладно, Сашка, чего мы будем сейчас… давно это было. Может и не правы мы были…

Выпил уже один только Степан. И добавил:
– В общем, давно это было. А отца твоего мы любили все… Эта нелепая смерть под трактором…
– Да-а, отца ты особенно любил…
Саша уже не мог остановиться. Он первый раз проговаривал вслух свои детские обиды и воспоминания. И, надо признаться, Степан был одним из главных «злодеев» в его памяти. Детство оно такое. О нем можно мало что вспомнить, но точно остаются внутри обиды и страхи, также как и моменты теплоты и комфорта. Эти воспоминания окрашиваются соответственно в самые тяжелые и самые светлые тона. Они не могут быть оценены рационально. Они впиваются в человека и не исключено, что являются едва ли не основой его дальнейшего поведения…
– А мать вообще особенно - продолжал Александр.

Степан покраснел, взгляд его стал испуганным и удивленным… Саша ответил на взгляд, не дожидаясь просьбы пояснить свое высказывание.
– Я, ты знаешь, очень хорошо помню, как ты мать мою после смерти отца домогался.
– Сашка, прекрати ерунду молоть! – крикнул Степан и стукнул по столу
– Чего ж ерунда?! Да мать рыдала после твоих приходов. Она ж тебя просила не приходить, умоляла помню, а ты все ходил, дразнил, приставал. А она потом плакала всю ночь. На всю жизнь запомнил твои глаза игривые и злые. И глаза матери, как будто загнанной в угол.
– Не было этого, не было!
– Ленка, а ну-ка спать! - крикнул Саша дочери, которую обнаружил слушающей их разговор около входа в свою комнату.

– Было-было – продолжал он. Я хоть и маленький был, но все помню. И ты мне тут о родстве говоришь. Моя родня – баба Катя, которая выходила меня, отстояла меня от Вас, которая не отпускала меня и согревала всю дорогу из Поволжья в Сибирь. Которая отстояла меня здесь и помогала встать на ноги. Да, много братьев у отца, я рад им и уважаю как детей бабушки. Но не надо тут требовать от меня какой-то любви сверх этого. У меня было детство, до которого никому, кроме бабушки-вдовы не было дела из всей ее большой семьи. Разве что Фридриха добрым словом вспоминаю. Хороший мужик. Поэтому я не знаю, о чем ты тут пытался вести разговор, но не стоит его продолжать. Приехал, погостил, если есть еще дела – делай, мы не выгоняем. Все, я спать. Лида! Стели постель!

Степан еще долго не мог встать. Он был уязвлен так, что провалиться, исчезнуть, испариться хотелось немедленно. Он никак не рассчитывал, что разговор может повернуться так кардинально, он не подозревал, что затевает очень опасную беседу. Все те эпизоды, которые описывал Сашка, для него прошли как рядовые, не оставшиеся особо в памяти. Тем более, он не ожидал, что они обнаружатся в памяти у племянника, которому и семи не было… Ему не было стыдно за те два момента их общей жизни, он считал их вполне естественными для тех условий, в которых они жили. Но ему стало страшно, что маленький пацан все это видел, запомнил и сохранил в себе. А сколько он еще помнит и не рассказал сейчас? Он вдруг как будто осознал, что за ним наблюдали не в самые лучшие моменты его жизни и что теперь о нем знают что-то такое, что никогда и никому знать не надо было. Сердце билось очень сильно.

Он вышел покурить. Уже было темно, время подходило к 11. Его немного трясло от нервного возбуждения вперемешку с алкоголем. Выкуривая сигарету, Степан вдруг ясно осознал, насколько нелепы были его попытки подсказать Сашке, что он родня, мол, и к нему надо хорошо относиться. Теперь если переезжать, то наоборот, подальше от этого места. Ему все эти воспоминания были ни к чему. Он стал бояться даже этого дома, где живет человек, знавший о нем больше, чем ему бы хотелось.

Побродив немного по двору, он отправился спать на сеновал. Естественно, уснуть толком не получилось. Уже с рассветом он стал собираться в дорогу и за общим завтраком выдавил из себя:
– Ладно, поеду я.
Саша промолчал, а Лидия, не знавшая деталей вчерашней беседы, искренне удивилась и даже как бы немного испугалась.
– Как это, дядь Степан, вы ж до воскресенья. Аль случилось чего?
– Да нет, я до воскресенья-то так планировал, с запасом. Могилку глянул, можно и в путь обратный.

Сашка молчал. Лидия поняла, что вчера что-то произошло между ними, но подробности выяснять смысла при всех, конечно не было. Она, глядя на мужа, даже не стала уговаривать его остаться.
После завтрака Степан собрал небольшой рюкзак дорожный и отправился к станции. Руки они, конечно, друг-другу пожали, но в глаза посмотреть Степан так и не смог. Теперь перед ним был не взрослый племянник Сашка, которого обожала его мать, и который прожил с ней до конца ее дней. Перед ним был не бригадир и авторитетный в районе человек. Перед ним был тот мальчишка, на которого он пренебрежительно смотрел, приставая к его матери. Тот мальчишка, которого, как он искренне считал, надо было сдать в приют, так как ситуация с пропитанием была не лучшей и мать была сильно им скованная. И смотреть ему в глаза он не мог. И тогда бы не смог, если бы знал, что он все понимает и запоминает.

– Что там произошло у Вас вчера? По пьяни сказал ему что?
– Да какой-там, выпили всего ничего. Так, поняли, что прошлое ворошить не стоит. Все, пойдем в огород, дел много.

Александру стало все же немного легче. Он больше нигде и никогда не говорил о своем детстве, кроме некоторых деталей. И детям своим он старался передать только то хорошее, что из него получилось, а все то страшное время… Это был только его мир и он искренне считал, что пускать туда кого-то, значит делать людям больно. А делать больно своим близким он не умел. Его самым большим желанием было то, чтобы когда его дети и внуки вырастут, воспоминания их о детстве были бы именно светлыми и яркими. И чтобы именно они двигали их вперед по жизни, а не злоба или обида.

А.Б.

Tags: проза
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment